| (no subject) |
[Nov. 2nd, 2009|10:25 pm] |
* * *
…И всё неслось и билось, как пурга,
взметая простыни и одеяло, –
обволокло, объятия объяло,
и улеглось, и стихнуло пока.
…И длился сон, и в эти полчаса:
то скрип софы, продавленной до кочек,
то телефон – латунный колокольчик,
то в гулкой чашке – пьяная оса.
…И снился снег, уныла и бела,
земля лежала, и ломило тело.
А там – во сне чужом – весна гудела,
вода звенела и айва цвела…
* * *
…И было объятье девятого вала,
и ртами пираний вода целовала,
и бились в борта, выходя из воды,
харибды и сциллы – ладони беды.
Щепой корабли разлетались, дощаты.
Просили не силы, просили – пощады.
Но тайного слова губительный гнёт:
земля не приимет, вода – не вернёт.
И ныне над нами смыкаются своды –
тяжёлые льды – онемевшие воды.
Ни звука, ни вздоха, и виден сквозь лёд
мерцающих рыбиц застывший полёт.
* * *
Перетерпит, смолчит, обернётся и тем же воздаст…
Что бездумная вольница здесь, что тупая неволя,
где тяжёлые лоси ломают предутренний наст,
разоряя гнилую скирду на окраине поля.
Помрачение мира, знамение, знамо, зима,
как предвечная весть – мерзлота ледяного поморья.
Осмелевшие волки заходят в пустые дома,
оскверняя жильё, как ворьё, разоряя подворья.
Умолкают языки, дороги ведут в никуда…
Не сумев сговориться, смолчатся варяги и греки.
В полынье недвижима полынная злая звезда,
и стоят подо льдами горчайшие чёрные реки.
Край звериных следов, где никто никого не спасёт,
никому не привидится, в память безвестному веку,
будто кто золочёную чашу по небу несёт
и незримый другой невесомо ступает по снегу…
* * *
…А прошлое моё – отворено, –
я в нём стою, как девочка нагая,
всех, походя глядящихся в окно
ненужной откровенностью пугая.
Благословен стыда стеклянный дом
с его простым удобством для пристрела.
Гордыня, знамо, лечится стыдом, –
и я лечусь, пока не застарело.
Я протираю мутное стекло
и жду, когда придёт покой – не роздых, –
и я пойму, что прошлое - прошло…
И выдохну, как пар в морозный воздух.
* * *
Проступает иное и время идёт стороной,
но любой – ненароком – его фотоснимком клеймён:
эти девочки-девушки-женщины, бывшие мной,
отбывают былое, уже не имея имён.
Не во времени дело, не в мутной повадке его –
потихоньку начаться, а после втопить во всю прыть.
И не праздная память приврёт, разрывая родство
с незабвенными теми, кого бы и рада забыть.
Что одежда, что прошлая жизнь: поносил и – тесна.
Так змея выползает из кожи, из прожитых дней:
омертвевшая длинная кожа – уже не она,
монохромная хрупкая лента – уже не о ней.
СТРОФЫ
* * *
…Я сторожу… Я отхожу ко сну –
плотвица, заглотившая блесну,
царь-рыбица бесценного улова.
Уже не сожалея ни о ком,
неведомым ведома рыбаком
на волоске, на тонкой леске слова.
* * *
…И мы уснём, лишённые тепла,
и поплывём по млечному распутью.
И в наши тонкостенные тела –
стеклянные, наполненные ртутью, –
войдёт неодолимый тонкий хлад
там, на последней – в никуда – границе,
где тьма густа, как чёрный мармелад
у Марианской впадины в глазнице… |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
lis_li's journal
